Назад к списку

«В двадцать лет я писал о любви к какой-то придуманной девушке»: интервью с поэтом Артуром Комаровским

Артур Комаровский – поэт, который не боится говорить о своей любви открыто. Именно он одним из первых в беларусской литературе написал о чувствах мужчины к мужчине. Дебютный сборник Артура «Вада пачынае жыць» увидел свет в феврале 2020. Мы встретились с поэтом, чтобы узнать, какие стихи он причисляет к самым любимым и почему использует в своем творчестве библейские образы. 


Беседовала писательница и журналистка Дарья Трайден

Иллюстрации и видео Дарьи Барышниковой 


«Быць паэтам – тое ж, што быць вадой у горадзе вечнага лета» 

Д.Т.: Что такое писать поэзию в 2020 году? Возможна ли она сегодня, нужна ли? 

А.К.: Мне кажется, поэзия всегда возможна. Просто в зависимости от времени, в которое создается поэзия, и от того, кто ее читатели, ее восприятие может меняться. Ты же не можешь писать в отрыве от времени, не можешь законсервировать поэзию. Сегодня она другая, чем вчера. Это можно проследить даже в творчестве одного человека. Например, когда я анализирую более ранние свои стихи и сравниваю их с теперешними, я понимаю эту разницу во времени. 

Д.Т.: Если давать определение поэзии, но не литературоведческое, а метафорическое, личное, то как бы ты это выразил? 

А.К.: Однажды в рамках задания в Школе [имеется в виду Школа пісьменніцтва «W/Rights» от Саюза беларускіх пісьменнікаў – прим. ред.] я написал: быць паэтам – тое ж, што быць вадой у горадзе вечнага лета. Такое определение по-прежнему кажется мне хорошим. 

«В перформансе я чувствую себя более раскрепощенным» 

Д.Т.: Ты не только поэт, но и перформер [Артур Комаровский – один из участников ВИА «Красный борщевик» – прим. ред.]. Есть стереотип, что поэт непременно застенчив, косноязычен и читает свои стихи, бубня под нос. Мол, только Маяковский умел быть другим. Когда речь о перформансе, то речь о большой силе и устойчивости перед чужими взглядами и реакциями, перед непредсказуемым контактом с другими людьми. Для тебя перформанс и поэзия рождаются из одного творческого источника? Или в движение приходят разные части тебя? 

А.К.: Думаю, что разные. Я принадлежу как раз к тем застенчивым поэтам, которым тяжело читать свои стихи перед публикой. Мне всегда жутко страшно и неловко. А перформанс – это, возможно, какой-то баланс для этого. В перформансе я чувствую себя более раскрепощенным. Это начиналось как способ преодоления своего страха и застенчивости, и в какой-то момент я почувствовал, что мне спокойно, что мне все равно, что на меня смотрят. Но в поэзии все по-другому. Здесь я немножко таким побуду, а там я могу другим побыть. Вот как-то так. Для разных частей меня это хороший выход. 

Д.Т.: Как вы придумываете перформансы? Вы делаете это вместе или чаще кто-то один предлагает идею? Как эти идеи рождаются у тебя, от какой исходной точки ты идешь? Ты думаешь про концептуальную идею, а потом наращиваешь вокруг нее образы, или образ – это первое, что приходит в голову, а потом вокруг выстраивается смысл? 

А.К.: Это происходит очень по-разному. Чуть больше года назад, когда мы только объединились, мы многое придумывали вместе. А вот идея перформанса про землю пришла мне, потом мы вместе ее уже доработали. Я увидел это как визуальный образ, там не было плана придумать что-то на заданную тему. Когда образ пришел, я стал задавать себе вопросы о том, что это для меня значит. И вышел на смысл про истоки жизни, ее начало. 

«Если ты что-то читаешь, а кто-то тебя слушает, – это уже разговор» 

Д.Т.: Что касается связей со зрителем, то кажется, что в перформансе они более прямые и явные. Предполагается какая-то реакция, которую можно проанализировать, зритель в определенной степени видится участником процесса, и важно понять, как он этот процесс переживает. В поэзии традиция литературных салонов исчезла еще с Октябрьской революцией, творческие объединения остались в прошлом веке, такого явления, как богема, у нас не существовало вовсе. Как ты получаешь связь от своего читателя, где вступаешь с ним в контакт? 

А.К.: Я, наверное, не очень-то разговорчив со своими читателями. Для меня важно, как люди воспринимают мою поэзию, но я не ставлю разговор об этом особой целью. Я выкладываю стихотворение в Фейсбук – это и есть моя реплика. Если ты что-то читаешь, а кто-то тебя слушает, – это уже разговор. На презентации и после… Я даже не знаю, как это назвать. Это даже что-то большее, чем диалог. Это уже даже на уровне телесности. Многие подходили, молча обнимали – тут и слов никаких не нужно (мало кто знает, но я, на самом деле, тактильный человек). А потом еще и писали, благодарили за стихи, просто за вечер, за возможность слушать, видеть. Что-то еще делать...ну, не знаю. Может, у меня пока просто нет такого опыта, поскольку моя первая книга вышла недавно, никаких творческих вечеров еще не было, часть запланированных презентаций из-за коронавируса тоже отложилась.  

«Процесс поиска своего автора, стихи которого откликаются в тебе, – это самое ценное» 

Д.Т.: Ты, наверное, не только пишешь поэзию, но и читаешь ее. Что ты в ней ищешь? Какой ты читатель вообще? 

А.К.: Да, я действительно много читаю. Одно из любимых занятий: открыть какой-нибудь литературный сайт или журнал и листать, листать. Так я делаю на «Вавилоне», хоть он и давно не обновляется. На «Літрадыё», «Воздух» и «Дети Ра» захожу периодически. Вот недавно появилась «Грёза» – настоящий рай для меня. Просто тыкаю на любую фамилию и читаю. Для меня важен сам процесс поиска. Когда я открываю для себя нового автора или авторку, появляется ощущение… Не знаю, это сложно описать словами. Процесс поиска своего автора, стихи которого откликаются в тебе, запускают какой-то механизм – это самое ценное, мне кажется. 

Д.Т.: Какие имена у тебя сейчас в списке близких, драгоценных, важных авторов? 

А.К.: Из нашей поэзии – Ольга Гапеева, Ольга Гронская, Галина Сивченко, Владь Ленкевич, Виктор Жибуль, Кристина Бандурина, Анна Комар и Юля Тимофеева, хотя она мне нравится периодами. Бывают моменты, когда она прямо в точку. Я беру поэзию с собой в путешествия. Помню, был на тренинге в Литве, взял с собой «Цирк», наслаждался чтением у озера. Гапеева побывала со мной на Мальте, а Ольгу Гронскую я читал, проезжая по мосту из Дании в Швецию (хотел сфоткать, но слишком увлекся). 

Вообще я читаю много русской поэзии. Шестидесятые-восьмидесятые годы – любимый период. Это Ольга Седакова, Елена Шварц, Геннадий Айги. Елизавета Мнацаканова, поэтка и музыкантка, которая объединяет музыку и поэзию даже на уровне расположения строчек. Для меня было открытием, что раньше так авангардно писали. То, что делают сейчас, возможно, далеко не так смело. Это, думаю, тоже объясняется временем: у Советского союза были закрыты границы, поэты жили в изоляции и объединялись в рамках подпольной или официальной поэзии. Подпольная поэзия существовала в виде квартирников, и это было способом общения как с читателями, так и с другими поэтами. Представь. Ты что-то пишешь себе дома, понимаешь, что писать так, как официальные поэты не можешь и не хочешь. В общем, творишь что-то другое. Тем более, каких-то связей и того, на что можно посмотреть и опереться, практически нет. Мне кажется, это очень здорово раскрепощает и работает в плане не следования за какими-то идеалами, традициями. Особенно традициями, потому что в этот момент многое поменялось. Например, появились те же концептуалисты. 

Из современных поэтов мне очень нравятся Анна Глазова и Михаил Гронас, которых я недавно для себя открыл. Еще Полина Барскова, Егана Джаббарова, тот же Дмитрий Кузьмин, Елена Фанайлова, Ксения Маренникова, Галина Рымбу, очень телесная Анна Гринка, Дмитрий Воденников. А самая любимая – это, конечно, Мария Степанова. Вообще я могу перечислять очень долго, потому что любимых поэтов становится все больше.  

«Пишу стихи, и мне, честно говоря, не хочется останавливаться» 

Д.Т.: Я знаю тебя в том числе и как прозаика. Сейчас ты продолжаешь писать прозу? Или твоя идентичность в литературе теперь связана только с поэзией? 

А.К.: Да, моя идентичность уточнилась. Мне больше нравится писать поэзию. Глядя назад, я вижу, что это происходило у меня периодами. Сначала я писал преимущественно стихи, потом по большей части – прозу. Сейчас я пишу стихи, и мне, честно говоря, не хочется останавливаться. Мне нравится сам процесс писания. Я пробую новое и вижу, что у меня получается. Радуюсь как ребенок. 

Д.Т.: Мне кажется, что твой опыт вообще позволяет много сравнивать. Ты пишешь и говоришь на двух языках, беларусском и русском, ты писал и поэзию, и прозу… Как ты себя чувствуешь в разных языках и разных родах литературы? Отличается ли процесс творчества? 

А.К.: Пишу я всё-таки преимущественно на беларусском. И я задавал себе вопрос: почему именно беларусский, почему я не могу писать на русском? Наверное, дело в том, что я больше читаю на русском, и поэтому мне сложнее на нем писать: я вижу примеры «идеальных» текстов и понимаю, что мой будет намного хуже. Ну и русский как-то привычнее, если можно так сказать. В том смысле, что большую часть жизни где-то лет до 23 я разговаривал на русском с периодическим уходом к беларусскому. Русский – это такой сейчас для меня больше язык общения в быту. Беларусский – это что-то такое пока еще малоизвестное, малопонятное. На беларусском я почему-то читаю меньше поэзии, и эти ограничивающие мысли (об идеальности) не появляются. Возможно, это такой сознательный уход. В сборнике, кстати, есть строчки на русском, которые отсылают к другим произведениям. Они приходили в голову именно так, и я решил не переводить их на беларусский, составить из двух языков что-то одно. Но таких моментов не очень много. 

«Недавно я переводил Бродского» 

Д.Т.: Ты учишься в Школе пісьменніцтва «W/Rights» от Саюза беларускіх пісьменнікаў на направлении «Паэзія/Пераклад паэзіі». Переводишь свои стихи или работаешь с другими текстами? 

А.К.: Когда я написал стихотворение на русском, то попробовал перевести его на беларусский самостоятельно. Почему-то получилось очень плохо. Казалось бы, нужно сделать перевод с одного знакомого языка на другой знакомый, ничего сложного. Но не вышло. Возможно, самоперевод – это не мое. Что касается заданий в Школе, то недавно я переводил Бродского. И стихотворение немецкого барочного поэта Грифиуса. Занятие не из легких. Сказал бы, что я скорее не справился, чем справился. 

Д.Т.: Ты знаешь немецкий? 

А.К.: Нет, нам дали подстрочный перевод. Сегодня в переводе, насколько я могу судить, это частая практика: работать по подстрочнику. Конечно, знание языка важно и наверняка влияет на перевод, но подстрочник – это хороший способ быстрого проникновения поэзии в другие языки. 

«Смотри, никто же такое до тебя не писал в Беларуси» 

Д.Т.: По стихам, вошедшим в сборник, абсолютно понятно, что ты пишешь о любви к мужчине, об однополых отношениях. Беларусская литература имеет бедную и травматичную традицию таких текстов: из поэзии это «Птушкі» Насты Манцевич (2012 г.) и «Homo» Кристины Бандуриной (2019 г.), из прозы – сборник «Песьні тралейбусных рагуляў» Владислава Горбацкого (2016 г.) и моя «Крыштальная ноч» (2018 г.). Получается, что в беларусской поэзии ты первый мужчина, который написал о любви к другому мужчине. Чувствуешь ли ты что-то от этого факта? Осознавал ли его, когда писал? 

А.К.: Нет. Мне потом сказала Наста Грищук [литературная критикесса – прим. ред.], мол, смотри, никто же такое до тебя не писал в Беларуси. Но у меня, понятно, цели такой не было. У меня просто писались такие стихи. Я же не буду их исключать из своего творчества, из сборника. 

Д.Т.: Не было ли страха в связи с этим? Особенно в связи с ультраконсервативной петицией и тем, кто в связи с ней происходит? Стало звучать намного больше негатива и речей ненависти. Я не о том, что это должно было привести к самоцензуре, а о том, насколько в безопасности ты себя чувствуешь. 

А.К.: Знаешь, наверное, не было чувства опасности. Когда я написал первые пару стихотворений о любви к мужчине, то подумал: ну а что тут такого? В двадцать лет я писал о любви к какой-то придуманной девушке, успокаивая себя тем, что это лирический герой стихотворения, а не я сам. А потом я подумал: а что это было вообще? 

Д.Т.: Ты часто обращаешься к библейским образам в своей поэзии. Почему? И как ты относишься к желанию некоторых религиозных активистов монополизировать толкование Библии, присвоить этот текст себе, запретив все другие прочтения? Сталкивался ли ты с агрессией из-за этого? 

А.К.: Начну с конца, а точнее, с середины. Монополизация толкования любой вещи или явления, а тем более Библии, для меня совершенно неприемлема. Тем более Библии, потому что этот-то текст, в отличие от всего остального, открыт к разными толкованиям, можно сказать, он их ждет. И если я, допустим, как верующий, как читатель, как поэт обращаюсь к этому тексту, я хочу понять его сам, я не хочу, чтобы мне давали в руки какие-то нити, ведущие к смыслам. Я – исследователь. И я хочу, чтобы каждый и каждая были настроены на сольное путешествие. 

Мне, кстати, интересны путешествия других. Например, Ирину Дубенецкую я могу слушать часами с открытым ртом. Что, в общем-то, не значит, что ее слова я буду принимать как истинно верные. 

Мое путешествие в мир религии и религиозных текстов началось еще в детстве, когда подруга бабушки взяла меня в церковь на службу. Не знаю, что там такого произошло. Помню один момент до сих пор: все опускаются на колени, в воздухе запах ладана, свечи горят. Потом я вплоть до старших курсов университета с нерегулярной периодичностью ходил в церковь. Заходил просто так, на службы, по праздникам, исповедаться, причаститься. Знал молитвы. 

Сейчас тема религии – едва ли не самая болезненная. Произошло столкновение идентичностей. Часть меня все еще верует и тоскует по церкви – не как институции, а как своему Месту. Другая часть избегает церкви, иногда – уходит от веры. То есть, я хочу сказать, что вера не всегда со мной. А если и со мной, то это не всегда вера в конкретного Бога. Отсюда – вопросы: какой мой Бог? может быть Он – это Она? Отсюда – обращение к индийским божествам. Отсюда – поиск чего-то своего и в себе. К счастью, мои поиски пока что еще не сталкивались с агрессией. Но если это и случится, я знаю, как ответить. 

Д.Т.: Как ты сам определяешь тематические области своей поэзии? О ком и для кого она? 

А.К.: Чуть раньше – поиск и осмысление себя, как это часто и происходит в начале пути в поэзию (не побоюсь этих слов). То есть, на первом месте «я». После и сейчас – тоже «я», но еще и какие-то общие вещи, вроде языка, телесности, идентичности, памяти, жизни и смерти. Пытаюсь не про себя (не столько про себя, сколько о других) как говорила в одном из интервью Мария Степанова. Вот со всем этим я пытаюсь как-то работать. Не столь важно, кому я пишу, мужчине или женщине. Важно само чувство, которое я передаю. У меня не было цели написать книгу, которая бы работала с такой-то темой. Так просто оказалось. И, по большому счету, в книге можно найти много чего. Мне бы не хотелось, чтобы книжку считали квир-поэзией, определяли ее ярлыком. Я понимаю, что тема важна, но поэзия не сводится лишь к ней. Если представлять поэзию в виде коронавируса, то темы и фокусы – это ее отростки, эти коронки. Там и феминистская поэзия, и квир, и что угодно. Но они растут из одного ядра – и это про универсальность поэзии. 

«Они очень откровенные, прямые и резкие. Не пытаются подавать эту тему как-то деликатно, как у нас любят советовать» 

Д.Т.: К слову об универсальности: у меня есть эссе о нидерландском прозаике Герарде Реве, который был католиком и открытым геем. В романах он активно пользовался католической эстетикой и символами, рассказывая о влюбленности и страсти к мужчинам, даже о сексе. И в связи с этим был громкий судебный процесс, на котором Реве обвиняли в богохульстве. Но Герард Реве выиграл процесс. И здесь интересно то, что Нидерланды в то время были достаточно консервативной страной. Это сейчас, говоря Нидерланды, мы представляем себе ого-го что такое. А в шестидесятые годы прошлого века никакого ого-го там не было. Так вот, Нидерланды были достаточно консервативны, но Реве там любили. В интервью он подчеркивает, что слышал слова признательности от очень разных читателей, в том числе от простых гетеросексуальных рабочих. И это для меня история о том, что в художественной литературе возможны такие встречи и прозрения, которые больше нигде невозможны. А какие биографии открытых гомосексуальных художников и художниц тебе интересны? В каком фокусе ты на них смотришь? 

А.К.: Недавно я читал Кузьмина. Но не того Кузьмина, а этого, который еще жив [речь о поэте Дмитрии Кузьмине. Также существует поэт Михаил Кузмин, который тоже был открытым геем – прим. ред.]. Это была подборка «Стихотворения, которые невозможно читать в России». Они действительно бьют тебя прямо под дых. Они очень откровенные, прямые и резкие. Не пытаются подавать эту тему как-то деликатно, как у нас любят советовать. Кузьмин просто говорит – и всё. Меня поражает, что в такой стране как Россия люди всё же пишут такие стихи. Причем не один Кузьмин, думаю. Вообще есть два способа писать на эту тему. Такой жесткий, как у Кузьмина, и более нежный, как, например, у Никиты Миронова, на чье стихотворение я недавно наткнулся. Оно о мальчике-волонтере из Красного Креста и о том, как это – почувствовать себя уместным. По сюжету здесь вроде ничего и не происходит (на самом деле происходит, но как бы за кадром), но все описано так проникновенно, что я до сих пор не могу отойти. Хочу найти его сборник, но говорят, что это уже нереально. 

«Я пытаюсь понять, как тело и язык вообще взаимосвязаны» 

Д.Т.: А какие темы тебя занимают сейчас для внутреннего поиска, исследования? С какими вопросами ты приступаешь к чтению любимых поэтов? 

А.К.: Мне интересно поработать с темой мужской телесности, посмотреть, как она раскроется в поэзии. Здесь же, в связке, идет язык как самостоятельная тема, а не просто инструмент. Я пытаюсь понять, как тело и язык вообще взаимосвязаны, как это чувствую я, как это бывает у других людей. Пока я написал цикл про телесность и связь с языком в разрезе личного опыта. Мне нужно больше времени, чтобы понять, что именно я хочу сказать. Я продолжаю над этим работать. К стихам любимых да и вообще всех поэтов и поэток у меня только один вопрос (и он риторический): как? Как происходит процесс высекания этой искры? 

Д.Т.: Вообще в патриархате у мужчин же нет тела. Есть только глаза, наблюдающие за женщиной, оценивающие ее. А у женщины есть тело и только тело. То есть ты снова оказываешься на той территории в беларусской литературе, где до тебя ничего не было, где ты снова первый. 

А.К.: Да, я думал об этом. Возможно, писать об этом не так уж и просто, потому что здесь, у нас, некуда посмотреть. Но, с другой стороны, можно найти что-то в поэзии других стран. Сейчас мне бы как раз хотелось в это углубиться: я жадно читаю, хватаю что-то тут и там. Возможно, мне стоит делать это более сосредоточенно, конкретизировать места поиска. 

«Города – важная часть моего опыта и тех впечатлений, которые я осмысливаю в жизни» 

Д.Т.: Что касается мест… Ты посвятил сборник своим городам. Что это значит? Какие города ты тут имеешь в виду? Что для тебя значит, например, родной город? 

А.К.: В моих стихотворениях часто нет прямого упоминания мест, нет вообще никаких названий – но для меня эти тексты совершенно точно про конкретные города, про то, как я в течение жизни перемещался в пространстве. И для меня это диалог с этими местами прошлого и настоящего. Я родился в районном городе Мир в Гродненской области. И в сборнике есть несколько стихотворений, которые о нем и о моей семье: прабабушке, бабушке, маме. Стихи оттуда немножко болезненные, они работают с памятью и печалью больше, чем другие. Впрочем, в Мире я провел не так много времени – все детство ездил в какие-то санатории, где лечился и учился. Только десятый и одиннадцатый классы я учился дома. Около десяти лет я прожил в Гродно, и сейчас для меня это главный город, поскольку большая часть моей жизни прошла именно там. Ну и города, по которым я путешествовал, оставили свой след в стихах. И Минск, в который я пару лет назад переехал, тоже нашел там свое место. Города – важная часть моего опыта и тех впечатлений, которые я осмысливаю в жизни. 

«Для меня было дико взять и написать что-то о парне» 

Д.Т.: Ты сказал, что писал о любви к придуманной девушке. Это касается только тех стихов, которые публиковались? Или вообще всех текстов? Неужели ты не писал ничего для себя, в стол – но зато без эвфемизмов, без переложения своего чувства в историю конвенциональной гетеросексуальной влюбленности, просто теми словами, которые действительно были про тебя? 

А.К.: На самом деле я не то чтобы много писал про любовь. Но то, что писал… Сейчас я думаю, что это абсурд какой-то. Но иначе писать тогда я не мог, поэтому пытался убедить себя, что в стихах не я, а лирический герой. Если я все же писал стихи о себе, то старался избегать любых указаний на пол человека, о котором был текст. Я не ощущал это обманом. Да, я говорил только часть правды, но ложью это назвать тоже нельзя. Мне было страшно. Я не мог. Это сейчас я взрослый, и моя жизненная ситуация намного улучшилась. А тогда я не читал ничего из квир-поэзии и понятия не имел, что она вообще есть. Для меня было дико взять и написать что-то о парне. Даже просто найти информацию об ЛГБТ было тяжело: нужно было идти в компьютерный клуб, как-то прятаться там…. 

Д.Т.: Как к тебе пришло внутреннее разрешение писать открыто? С чем это было связано? 

А.К.: Это не было каким-то резким переломом, волевым актом: я просто естественным образом пришел к мысли, что теперь в моей жизни наступило время открытости. У меня произошла пауза в написании стихов, потом я к ним вернулся – и тексты уже были такие, как сейчас. Мне не просто хочется чем-то изнутри поделиться – я чувствую и важность этой темы в том числе. Сейчас, хоть нам и далеко до принимающего общества, котелок уже вовсю бурлит, люди ведут дискуссии… Молчание преодолевается. 

«Мои стихи попали в очень консервативный журнал» 

Д.Т.: У ЛГБТ-людей, которые пишут, но еще не пробовали публиковаться, часто бывают опасения по поводу цензуры. А кто-то, возможно, действительно сталкивался с ней. Какой у тебя опыт публикаций? Бывали ли гомофобные комментарии от редакций литературных изданий? Были ли какие-то вопросы при подготовке твоего сборника к печати? 

А.К.: Нет, ни с чем таким я не сталкивался, хотя знаю, что опубликовать где-то квир-поэзию у нас довольно сложно, а то и совсем невозможно. Я сбросил черновик книги своему издателю Змицеру Вишневу, он прочитал и сказал, что всё нормально. У него же публиковалась и Кристина Бандурина, никаких проблем тоже не возникло. Еще мои стихи попали в очень консервативный журнал «Маладосць», когда Кристина там работала. Там было что-то про ЛГБТ, но не таким прямым высказыванием, как в некоторых стихах в книге. Других опытов публикаций именно ЛГБТК-стихов у меня не было. Разве что в Фейсбуке. Люди читали, но никто ничего не сказал. Я до сих пор удивляюсь, что не получал негативных реакций. Возможно, это впереди, но мне уже всё равно. Уровень принятия и уверенности в себе уже другой, чем раньше, поэтому такие вещи меня вряд ли заденут. 

Книгу Артура Комаровского «Вада пачынае жыць» можно купить тут.